26 июня на российских стримингах состоялась премьера независимого хоррора, снятого в непривычном для России жанре. Разбираемся, что получилось у Вячеслава Руденко и его команды
Жанр найденной пленки в российском кинематографе освоен мало. На ум приходят единичные примеры вроде «Тайны перевала Дятлова» (2013) и Post Mortem (2019). Поэтому появление ленты Вячеслава Руденко вполне способно привлечь внимание зрителя, давно вкусившего каноническую «Ведьму из Блэр», не раз пересмотревшего антологию «З/Л/О», досконально изучившего «Дом ада» и прочая, прочая.
Руденко с детства сочиняет страшные истории, фанатеет от японских хорроров, интересуется городскими легендами и снимает независимое кино. Его «Синдрому» несколько лет назад удалось попасть в кинопрокат. На этот раз премьера картины прошла в ряде стримингов без лишнего шума.
Трое в доме
Завязка сюжета незамысловата: только что уволившаяся с основного места работы журналистка Кристина (Таша Цветкова) мечтает снять свой собственный документальный фильм. Посвящен он будет домашнему насилию. Как выяснится позже, в детстве она сама стала его жертвой. Благодаря интернету Кристина, или Крис, находит женщину, готовую рассказать на камеру свою историю. Бюджет у журналистки ограничен, и на последние сбережения вместе с оператором Антоном (Семен Авралёв) они берут технику напрокат. Антон поступает опрометчиво и зовет в команду звуковика Мишу — бывшего молодого человека Крис. Также в начале зритель узнает, что сам Антон не первый год находится у девушки во френдзоне, хотя не прочь пересечь установленные ею границы. Эти намеченные сценаристами перипетии личной жизни героев не сыграют в истории никакой роли. Кстати говоря, на роль Миши пригласили звезду сериала «Ландыши» Сергея Городничего. Но и это для сюжета окажется не важно.
Вооружившись техникой, троица приезжает к дому, где живет Наталья — будущая героиня фильма. Не успев с нею познакомиться, Кристина записывает подводку к своему… К своему, получается, репортажу, хотя изначально речь шла о целом фильме. Сценаристы «Дома…» поступят с деталями и нюансами небрежно, оставят их без заботы, как дети бросают игрушки на полу, утомившись или наигравшись. Дмитрию Крутову и Владимиру Грязнову сама история и собственная идея наверняка показались куда увлекательней мелочей вроде мотивов поступков, черт характеров (их-то здесь и нет) — они хотели сотворить страшилку.
Итак, троица документалистов, не переставая фиксировать на пленку каждый свой шаг, входит в дом…
Очень странные жильцы
Типовой дом советской постройки внутри оказывается изрядно пошарпанным и неприютным. Наталья, обещавшая Кристине интервью, не понимает, кто постучался в ее дверь и чего от нее хотят. Когда же ей напоминают о цели визита, женщина сообщает, что передумала и ни о чем рассказывать не будет. Уговорить ее рассказать о себе и своих проблемах оказывается не так сложно. Расположившись на крохотной кухне, съемочная группа начинает издалека. Кристина задает вопросы так, будто бы она первокурсница журфака, в которой есть горение идеей, но нет понимания того, что именно она хочет услышать от собеседницы. Вернее, она знает, что говорить нужно о «домашнем насилии». Но как это сделать, как подойти к трудной теме, Кристина не представляет. И свой вопрос о жестокости отца он задает не Наталье, а ее дочери-подростку, за что горе-журналистов тут же выставляют из квартиры.
Артисты (и это касается исполнителей как центральных, так и второстепенных ролей) ведут себя в кадре максимально неестественно. И если главным героям, по сути, просто нечего играть, кроме вспышек интереса к какому-либо объекту, а затем страха и ужаса, то всем остальным — и подавно. Складывается впечатление, будто режиссер попросту предоставил массовке референсы из более-менее удачных западных картин и поставил задачу копировать. Но для копирования тоже нужен талант, а без него странные персонажи, населяющие дом, выглядят карикатурно и нелепо: вот синюшный человек снимает с плиты чайник и проходит мимо Кристины, не замечая девушки. Он словно бы в трансе. А может, он зомби? Кто знает, что вообще творится в нехорошем доме…
Чертовщина и дичь
Кристина, погуглив, узнает, что в последнее время в доме происходят крайне неприятные события: гибнут, становясь жертвами несчастных случаев, жильцы. О странностях она слышит от тех, кто открывает ей дверь и решает заговорить с журналистами.
А потом еще приходит сообщение от дочери Натальи: «Папа всегда был хороший, но после переезда изменился очень. Этот дом заставляет его быть злым. Он запирается в своей комнате и не пускает. Я не знаю, что там. Уехать мы не можем, он запрещает».
Как по команде троица пускается на выручку и даже проникает в квартиру Натальи, весьма удачно обнаружив ключи от двери под горшком с цветами в подъезде. Кристина устанавливает внутри камеру, чтобы наблюдать за семьей…
Нет смысла и дальше пересказывать сюжет. Совершенно очевидно, что герои станут заложниками дома, который заставляет каждого живущего в нем «быть злым». Журналисты не могут выбраться наружу — дом не пускает, и они обречены быть свидетелями самых разных жутковатых происшествий, понадерганных из других фильмов. Вот, к примеру, Крис бросается вслед за показавшимся в другом конце коридора мальчиком. Он не отвечает на ее вопросы и явно хочет куда-то привести. А вот один из героев видит, как покончил с собой жилец. Дом как будто бы раскрывает перед гостями секреты перед тем, как уничтожить и их самих.
Все мешается в кучу: скелетированная рука с длинными пальцами скребет дверь, в темноте возникают пугающие образы, во тьме же ходят сомнамбулы — то ли нынешние, то ли прежние обитатели многоэтажки. Камера, переходящая из рук в руки, фиксирует происходящее. При этом забывается главный принцип — это камера, находящаяся у героев, а не у оператора фильма. А тот постоянно акцентируется на лице героини Таши Цветковой, к которой явно неравнодушен, и оставляет на втором плане то, что в действительности является главным.
Фильм состоит из штампов — подсмотренных когда-то и где-то образах и мизансцен, из пустых диалогов и разбавляющих небольшой хронометраж сцен вроде той, где троица дурными голосами поет песню в салоне автомобиля.
Герои мечутся в замкнутом пространстве, а режиссер полагает, что это прибавляет происходящему динамики и напряжения. На самом деле мельтешение лиц, частей тел, предметов интерьера почти в кромешной темноте навевает скуку. «Миша! Миша!» — надрывается где-то Кристина, и Миша, не бросая камеры, спешит спасать девушку. А потом, передавая камеру словно эстафету, сам бежит по темным закоулкам «злого» дома.
Режиссеры, набившие руку в жанре найденной пленки, может быть, и передали бы эстафету г-ну Руденко, да только тот заблудился в двух соснах примитивного сценария и решил, что для страшного кино достаточно просто взять камеру и написать завлекающую аннотацию: «Журналистка Кристина снимает документальный фильм о случае домашнего насилия в старой многоэтажке. Но оказывается, что эти стены хранят много тайн, ведь в доме поселилось зло».
Дичь какая-то, как сказал герой Сергея Городничего. И не важно, о чем именно.
