На российские экраны вышла артхаусная драма режиссера Маши Шилински о немецких женщинах и девочках, поколениями живущих в тени истории и насилия. Картина получила в Каннах приз жюри, а зарубежные критики назвали работу лучшей лентой 2025 года
Ферма Альтмарка
Неподготовленному зрителю будет сложно разобраться в том, что происходит на экране. Да и подготовленному стоит запастись терпением. Хронометраж фильма — два с половиной часа, но даже через сорок минут придется теряться в догадках, к чему ведет нас режиссер, как и его героини, с интересом балансирующий между разглядыванием неприличных подробностей жизни и подглядыванием за интимностью смерти.
Героини Шилински — четыре девочки из разных десятилетий. Маленькая Альма (Ханна Хект) живет в мещанском доме Германской империи, стоящей на пороге Первой мировой войны. Юная девушка Эрика (Сюзанна Вуэст) подглядывает за дядей-инвалидом на ферме начала 1940-х и пока не подозревает, чем грозит ей Вторая мировая. Подросток Ангелика (Лена Урцендовски) не знает, куда себя девать в ГДР протяжных 1980-х. Примерно двенадцатилетняя Ленка (Лаэни Гайзелер) уже в наше время переезжает вместе с мамой и сестрой восстанавливать старый дом в Альтмарке. Судьбы персонажей связывает не столько ферма, на которой все они оказываются в непохожее, но важное для немцев время, и не столько кровные узы (если Альма, Эрика и Ангелика являются дальними родственницами, то Ленка здесь намеренно посторонняя), сколько общей исторической памятью. Именно она так или иначе травмирует девочек в самом нежном и уязвимом возрасте.
Фантомные боли истории
А начинается все с того, что Альма видит фотографию мертвой сестры, как две капли на нее похожей, и начинает играть в собственную смерть, но случайно становится свидетельницей нескольких трагедий.
Темные родители, пытаясь спасти сына Фрица от войны, наносят ему «производственную травму» (отрубают топором ногу). С этого момента он будет кричать по ночам от фантомных болей, а все герои картины по-своему виновато переживать его нечеловеческие страдания. «Чтобы избежать проблем», отец Альмы стерилизует молодую горничную, чем вовлекает ее в пучину нескончаемого насилия со стороны окружающих мужчин. Дабы прокормить семью в год неурожая, выменивает старшую дочь у соседа на зерно. Через несколько десятилетий Эрика испытывает тайную эротическую страсть к постаревшему Фрицу. А еще позже переживающая пубертат Ангелика, вспомнив о незавидной судьбе «маминой сестры» с фермы 1940-х, станет настолько упиваться своей подростковой угловатостью, что спутает насилие и любовь. И только Ленка, увлеченная историей соседской девочки, у которой умерла мама, на какую-то долю секунды вдруг поймет, что пропустила в жизни главный момент. Очевидно, тот самый, когда можно было хотя бы попытаться выйти из исторической травмы.
Непроявленность памяти
Однако ни жестокость, ни эротизм в фильме сильно не педалируются. Девочки с одинаковым (вуайеристским) любопытством разглядывают печали и радости окружающих. Когда сюжет героиням кажется чуть более интересным, они не прочь примерить на себя роль счастливца или пострадавшего. Эрика прыгает в своей комнате на костылях Фрица с туго перетянутой шнуром ногой. Ленка, ощущая взгляд незнакомого «друга родителей» на своей голой не оформившейся груди, чувствует необъяснимую связь с кем-то из прошлого и неосознанно стыдится своего открытия. Так нелеченная травма поколений, порожденная насилием (и с каждыми историческим витком только усугубляющаяся) привносит в жизнь юной девочки комплекс каких-то совершенно несвойственных и смутно ею понимаемых проблем. Наверное, эта непроявленность памяти, влияющая на сегодняшних нас, о которой режиссер столь трудно и долго говорит на экране, и есть главная находка ленты.
Однако собирать эти смыслы зрителю придется самому. Глубина выводов будет соразмерна знаниям истории, философии, литературы, кино, но главное — неочевидных болевых точек немецкой нации, наживаемых со времен кайзера.
Чуть облегчит восприятие визуальный символизм (поэтичная медленная съемка Фабиана Гампера): река, как время, текущая сквозь жизни персонажей, противные и скользкие угри в ней. Старый дом, ветшающий с каждым десятилетием, но, как и сама Германия, все еще стоящий. Ветер, точно много лет назад, треплющий листву. Затертые семейные фотографии, в которых хочется и одновременно страшно увидеть кого-то похожего на тебя. Маленькие камешки, что кладут на глаза покойникам и живым загорающим женщинам, мухи, одинаково нагло лезущие в рты мертвых или дышащих людей. Но, главное, полет, к которому так близко оказываются героини и который остается на экране, похоже, единственным фантасмагоричным образом.
Говорит ли нам столь причудливым способом Маша Шилински, что все мы обречены быть подхваченными непреодолимым ветром истории? Или же название ее картины напрямую отсылает нас к немецкому итогу этого короткого, фактически несостоявшегося путешествия-полета? Каждому зрителю придется решать самому. Но, делая выводы, прислушайтесь к тому, как любопытно насыщена картина звуками. Отчаянно глухой стон, с которым валится в амбаре побежденный матерью Фриц, веселый грохот распластывающейся на пороге горничной, разыгранной Альмой и ее сестрами, перестук чугунных черепков на кухне, топот деревянных ботинок, стук костылей, скрежетание стульев, хлопанье дверей, звон бокалов и плеск воды, в которой время от времени кто-то тонет или играет в утопленника…
