Фильм-размышление классика польского кино Агнешки Холланд об австрийском писателе Франце Кафке хоть и получил высокую оценку критики, однако сразу был назван антибайопиком
Почему антибайопиком? Возможно, потому, что, рассказывая о творчестве одного из самых загадочных (тут было бы правильнее употребить слово «герметичных») писателей XX века, Холланд идет нетипичным, хоть и весьма кафкианским путем. В ее работе вы не увидите огромных жуков или панического ужаса, вроде того, что периодически накатывает на героя ленты Стивена Содерберга «Кафка» (1991), вынужденного убегать по темным улицам от регулярной и какой-то почти потусторонней погони. Никаких големоподобных людей, странных гулких лабиринтов и загадочных диалогов с землемерами.
Какофония Кафки
Кошмар в картине дозированный, перманентный и как бы закупоренный внутри самого героя. А вызывают его вполне обычные вещи: насекомые, плохо помытые руки, необходимость погружаться в воду, есть мясо, отношения с отцом, работодателем, сестрами, женщинами и вообще людьми. В общем, все то, что писателю приходится делать ежедневно.
Для этой ленты очень важны хронометраж каждой сцены (он четкий, точно очередной текст самого писателя), угол съемки и звук. Особенно интересно режиссер работает с последним. Картина просто пресыщена шумами. Кафка (блестящая роль молодого актера Идана Вайсса) как будто на протяжении всех описанных событий постоянно ищет, куда бы спрятаться. И даже во время неудачного похода в публичный дом с горечью шепчет: «Они украли мою тишину…»
В родительской квартире писатель живет в проходной комнате и становится невольным свидетелем постоянных семейных сцен. Громогласный отец (Петер Курт), показанный преувеличенно огромным и физически отталкивающим, чем-то вечно недоволен; ему сбивчиво отвечает запуганная мать (Сандра Коженяк). Три сестры: Элли (Марта Данцигерова), Валли (Анна Цизаровска) и любимейшая Оттла (Катарина Старк) все время что-то выясняют, хлопают дверями, впуская с улицы грохот проезжающих конок, музыку, смех. И Кафка, будто намеренно сидящий в самом неудобном углу комнаты, всякий раз подскакивает и старается подавить этот гомон своим внутренним сосредоточением. Однако почти всегда не преуспевает, и звук только усиливается, переходя в нестерпимый шум жизни, времени и даже эпох…
Ужасна первая невеста писателя Фелиция Бауэр (Кэрол Шулер) со своими разговорами про шторы, обои и «когда мы уже поженимся, то…» Она все время говорит, говорит, говорит, желая не просто какого-то ответа, но постоянного включения. А Кафке, столь сконцентрированному на словах, мыслях о литературе, ответственности каждого, высшем законе, наказании и правосудии, просто физически сложно откликаться на ее незатихающие призывы.
Визуальный ужас «Франца»
Отдельного внимания заслуживает съемка Томаша Наумюка и монтаж Павела Грдличка, добавляющие картине не только абсурда и какого-то особого невротизма, но и современной динамики.
Побеги (камера стоит на месте, а двигается только герой), регулярные и привычно ужасные погружения в воду благодаря работе оператора и монтажера плотно ассоциируются с невозможностью быть наедине с собой. А как бы случайные (почти стриминговые), но довольно постоянные заглядывания Идана Вайсса в камеру стирают временную границу между ним и зрителем. Недаром в какой-то момент в кадре будто бы неожиданно появляется экскурсовод, говорящий о том, что Кафка, предпочитавший переписку живому общению, сегодня легко бы включился в жизнь социальных сетей.
Типичный нетипичный Кафка
Да, Агнешка Холланд действительно хорошо читала Кафку. И в основу своего загадочного фильма-размышления уложила довольно нетипичные тексты. Безусловно, мы услышим про «Замок», «Процесс»; ползущий по скатерти и вызывающий отцовскую брезгливость таракан напомнит нам о «Превращении». Однако много в этой ленте и зашифрованных рассказов; упоминается первый роман писателя «Америка». Но главное — это письма: отцу, Фелиции, Милене. Эпистолярные истории для режиссера если не важнее прозы, то занимают очень серьезное место в наследии писателя. К тому же многие тексты Холланд интерпретирует по-кафкиански.
Например, своего голодаря, героя одного из самых странных рассказов, Кафка видит намерено бутафорным на сцене еврейского театра. Так режиссер обыгрывает поздний интерес писателя к идишу. Семья, жившая в Праге, в тот момент входившей в состав Австро-Венгрии, не ассоциировала себя с еврейской культурой, принципиально говоря дома по-немецки. Корнями Кафка заинтересовался лишь в двадцать лет и действительно благодаря театру.
За пределы байопика картину выводит даже не сцена, следующая потом, а та, что находится далеко от театральной истории. В очередной раз Франц возводит страдальческий взгляд к потолку и обнаруживает, что стоит в колодце какого-то конструктивистского здания. Десятки взоров уже наших современников с любопытством, примерно таким же, с каким публика наблюдала за мучениями добровольно голодающего, смотрят на него со всех этажей.
А сами эти странные (но в то же время очень органичные) выпадения из одной эпохи в другую, как в сцене прогулки с Фелицией, когда Кафка оборачивается и не видит больше девушки, но краем глаза замечает стену, разрисованную граффити, добавляют картине необходимой глубины.
Именно глубина позволяет режиссеру поставить ряд тревожных вопросов. Что стало бы, если друг и душеприказчик Кафки Макс Брод (Себастьян Шварц) действительно сжег бы все написанное, как и просил Франц? А если бы Милена, женщина, с которой у стеснительного Кафки, страдавшего от неврозов, расстройства питания, мигреней и много чего еще, были самые удачные отношения, ушла от мужа? Он бы тогда умер в лечебнице для больных туберкулезом или пожил еще немного? Или, если бы Оттла, прекрасно понимавшая брата, была ему не сестрой… То, что бы тогда случилось с Францем? И насколько больше он бы написал художественных текстов, не веди вынужденной рабочей корреспонденции (минимум три письма в день)? Или как бы выглядело наследие Кафки, если бы писателю просто дали возможность работать постоянно, а не изматывать себя ночными сиденьями за столом? И прочли бы мы «Превращение», в котором Грегор Замза обнаруживает, что стал жуком, если бы отец Кафки проявлял к писателю и домашним меньше деспотизма?
